b30753a4     

Бунин Иван Алексеевич - Лирник Родион



И. А. Бунин
Лирник Родион
Сказывал и пел этот "Стих о сироте" молодой лирник
Родион, рябой слепец, без поводыря странствовавший куда бог
на душу положит: от Гадяча на Сулу, от Лубен на Умань, от
Хортицы к гирлам, к лиманам. Сказывал и пел на пароходике
"Олег" в Херсонских плавнях, в низовьях Днепра, в теплый и
темный весенний вечер.
Из конца в конец Днепровья странствовал и я в ту весну.
В Полтавщине она была прохладная, с звонкими ветрами
"суховиями", с изумрудом озимей, с голыми метлами хуторских
тополей, далеко видных среди равнин, где, как в море, были
малы и терялись люди, пахавшие на волах под яровое. А на
юге тополя уже оделись, зеленели и церковно благоухали.
Розовым цветом цвели сады, празднично белели большие
старинные села, и еще праздновали, наряжались молодые
казачки: еще недавно смолк пасхальный звон, под ветряками и
плетнями еще валялась скорлупа крашеных яиц. В гирлах же
было совсем лето, много стрекоз вилось над очеретом, много
скиглило рыбалок, отражавшихся в серебристых разливах реки.
На юг, в Никополь и дальше, плыл я на этом "Олеге", очень
грязном и ветхом; весь дрожа, все время дымя и поспешно шумя
колесами, медленно тянулся он среди необозримых камышовых
зарослей и полноводных затонов. В первом классе "Олега"
никого не было, кроме какой-то девицы, знакомой капитана,
державшейся особняком. Во втором было несколько евреев, с
утра до ночи игравших в карты, да какой-то давно не бритый,
нищий актер. А на нижней палубе набилось душ полтораста
хохлушек, плывших куда-то на весенние заработки. Днем у них
было шумно, тесно, жарко; днем они ели, пили, ссорились,
спали. Вечерами долго сумерничали, разговоры вели мирные,
задумчивые, вполголоса пели.
Этот вечер был особенно прекрасен, особенно располагал к
тому.
По палубе бродила, останавливалась и притворялась
залюбовавшейся облаками на закате знакомая капитана. Она
накинула на голову зеленый газ, тонкий, как паутина, обвила
его концы вокруг шеи, и сумеречный ветерок чуть играл ими.
Она была в прозрачной кофточке, высока и так хрупка станом,
что, казалось, вот-вот он переломится. Одной рукой она
придерживала газ, другой - юбку, обтягивая ею ноги. А за
нею все время следил актер.
Актер боком прислонился к спинке скамьи, закинул ногу на
ногу, как бы показывая, что он ничуть не стесняется своими
ужасными ботинками. Он поднял воротник клетчатого пальто с
широким хлястиком на пояснице, надвинул на лоб широкополую
шляпу и, шевеля тросточкой, поводил глазами.
Девица гуляла, останавливалась, будто и не замечала его.
Но взгляды из-под широкополой шляпы делались все
пристальнее. Внезапно вздрогнув, как бы от вечерней
свежести, она вскинула брови, подхватила юбку и, будто
беззаботно, побежала по трапу вниз. И, прикрыв глаза, актер
притворился дремлющим. За мягкой чернотой правобережья, его
ветряков и косогоров, слившихся с затонами, с густыми
камышами, медленно блекли в чем-то сумрачно-алом слабые
очертания мутно-синих облаков. В вышине проступали мелкие,
бледные звезды. "Олег", дымя, дрожал и однообразно шумел
колесами... И вот, вполслуха, стройным хором, запели
хохлушки, выспавшиеся за день.
Я в те годы был влюблен в Малороссию, в ее села и степи,
жадно искал сближения с ее народом, жадно слушал песни, душу
его. Пел он чаще всего меланхолически, как и подобает сыну
степей; пел на церковный лад, как и должен петь тот, чье
рожденье, труд, любовь, семья, старость и смерть как бы
служение; пел то гордо и строго, то с глубокой



Назад